Алхимические браки

Алхимические браки

Алхимические браки

Опубликовано 17 января 2009

«Соратники» Петра по лечению — такие же шизофреники с «раздвоением ложной личности». Они тоже, каждый по-своему. ищут истину, являя читателям разные грани «загадочной русской души».

Мускулистый юноша невнятной секс-ориентации, отзывающийся на имя Мария, видит в своих грёзах «алхимический брак России с Западом», ни больше ни меньше. В роли России выступает он сам; характерно, что воплощением «загадочной русской души», которую он примеряет на себя, становится для него «просто Мария» — героиня одноимённого слезливого мексиканского сериала. (О женственности России и русского характера писано многими, но, кажется, никто до Пелевина не обратил внимания, что даже для этого образа нет у нас ни отечественной «легенды», ни даже имени.)

В роли Запада, мужского, стало быть, начала, предстаёт не кто иной, как Арнольд Шварценеггер. Между ними происходит тот самый «алхимический брак» по мотивам кульминационного эпизода фильма «Правдивая ложь» с элементами «Терминатора». (Жену настоящего Шварценеггера, кстати, действительно зовут Мария, из какового факта, возможно, и проистекла пелевинская фантазия.)

Хорошее дело браком не назовут. Строго согласно анекдоту, по которому, если русскому дать два стальных шарика, он один потеряет, а другой сломает, «просто Мария» разрушает — не со зла, как водится, — высокотехнологичного западного супергероя.

«Вдруг самолёт дёрнулся под ней, и она почувствовала, что верхняя часть стержня как-то странно болтается в ее ладони. Она отдернула руки, и сразу же металлический набалдашник с дырочками отвалился от антенны, ударился о фюзеляж и полетел вниз, а от былой мощи осталась короткая трубка с резьбой на конце, из которой торчали два перекрученных оборванных провода, синий и красный».

За это, как и положено самоотверженному русскому герою, совершившему подвиг, «просто Мария» тяжело расплачивается. Плюшево-пушистый, благостно-изобильный, комфортно-обезжиренный Запад может, когда действительно затронуты его интересы, налиться злой бездушной свинцовой силой и разнести носителей чуждой ментальности в кровавые ошмётки. Пелевин рисует ещё одну метафорическую иллюстрацию к этой известной истине.

«Его левый глаз был чуть сощурен и выражал очень ясную и одновременно неизмеримо сложную гамму чувств, среди которых были смешанные в строгой пропорции жизнелюбие, сила, здоровая любовь к детям, моральная поддержка американского автомобилестроения в его нелёгкой схватке с Японией, признание прав сексуальных меньшинств, легкая ирония по поводу феминизма и спокойное осознание того, что демократия и иудео-христианские ценности в конце концов обязательно победят все зло в этом мире.

Но его правый глаз был совсем иным. Это даже сложно было назвать глазом. Из развороченной глазницы с засохшими потеками крови на Марию смотрела похожая на большое бельмо круглая стеклянная линза в сложном металлическом держателе, к которому из-под кожи шли тонкие провода. Из самого центра этой линзы бил луч ослепительного красного света — Мария заметила это, когда луч попал ей в глаза.

Шварценеггер улыбнулся. При этом левая часть его лица выразила то, что и положено выражать лицу Арнольда Шварценеггера при улыбке — что-то неуловимо-лукавое и как бы мальчишеское, такое, что сразу становилось понятно: ничего плохого этот человек никогда не сделает, а если и убьёт нескольких. удаков, то только после того, как камера несколько раз и под разными углами убедительно зафиксирует их беспредельную низость. Но улыбка затронула только левую часть его лица, правая же осталась совершенно неизменной — холодной, внимательной и страшной».

Интеллигентный алкоголик Сердюк, наоборот, вступает в «алхимический брак» с Востоком.

В эпизоде с «просто Марией» Пелевин мимоходом вбрасывает тему московских событий 93-го года. В эпизоде с Сердюком автор в нескольких абзацах показывает нам внутренний мир всех интеллигентных русских алкоголиков среднего возраста.

«…Сердюк ясно вспомнил одно забытое утро из юности: заставленный какими-то ящиками закоулок во дворе института, солнце на жёлтых листьях и хохочущие однокурсники, передающие друг другу бутылку такого же портвейна (правда, с чуть другой этикеткой — тогда еще не были поставлены точки над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что в этот закоулок, скрытый со всех сторон от наблюдателей, надо было пролезать между прутьев ржавой решётки, пачкавшей куртку. Но главным во всем этом был не портвейн и не решётка, а на секунду мелькнувшие в памяти и отозвавшиеся печалью в сердце необозримые возможности и маршруты, которые заключал в себе тогда мир, простиравшийся во все стороны вокруг отгороженного решеткой угла двора.

А вслед за этим воспоминанием пришла совершенно невыносимая мысль — о том, что мир сам по себе с тех пор совсем не изменился, просто увидеть его под тем углом, под которым это без всяких усилий удавалось тогда, нельзя: никак теперь не протиснуться между прутьев, никак, да и некуда больше протискиваться, потому что клочок пустоты за решеткой уже давно заполнен оцинкованными гробами с жизненным опытом.

Но если нельзя было увидеть мир под тем же углом, его, без сомнения, можно было увидеть под тем же градусом. (…) Портвейн оказался таким же точно на вкус, как и прежде, и это было лишним доказательством того, что реформы не затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком только по самой ее поверхности. (…)

Опьянение по своей природе безлико и космополитично. В наступившем через несколько минут кайфе не присутствовало ничего из того, что обещала и подразумевала этикетка с кипарисами, античными арками и яркими звездами в темно-синем небе. Никак не ощущалось, что портвейн левобережный, и даже мелькнула в голове догадка, что будь этот портвейн правобережным или вообще каким-нибудь молдавским, окружающий мир претерпел бы те же самые изменения.

А изменения с миром произошли, и довольно явственные — он перестал казаться враждебным, и шедшие мимо люди постепенно превратились из адептов мирового зла в его жертв, даже не догадывающихся о том, что они жертвы. Еще через минуту что-то случилось с самим мировым злом — оно то ли куда-то пропало, то ли просто перестало быть существенным. Опьянение достигло своего блаженного зенита, на несколько минут замерло в высшей точке, а потом обычный груз пьяных мыслей поволок Сердюка назад в реальность».

Разумеется, для большинства русских читателей никаких откровений в этом описании нет.

Восток приходит к Сердюку в лице японца по имени Кавабата. К реальному Кавабате, метафизику и постмодернисту, первому всемирно знаменитому японскому литератору, другу Юкио Мисимы, этот персонаж имеет более близкое отношение, чем гуру Чапаев — к подлинному Василию Ивановичу.

За бутылкой сакэ Кавабата просвещает Сердюка по поводу загадочной японской души, которая в его изложении оказывается близка загадочной русской.

«Мы в Японии не беспокоим Вселенную ненужными мыслями по поводу причины её возникновения. Мы не обременяем Бога понятием «Бог». Но, несмотря на это, пустота на гравюре — та же самая, которую вы видите на иконе Бурлюка. Не правда ли, значимое совпадение?

— Конечно, — протягивая пустой стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.

— Но вы не найдете этой пустоты в западной религиозной живописи, — наливая, сказал Кавабата. — Там всё заполнено материальными объектами — какими-то портьерами, складками, тазиками с кровью и еще Бог знает чем. Уникальное виденье реальности, отраженное в этих двух произведениях искусства, объединяет только нас с вами. Поэтому я считаю, что то, что необходимо России на самом деле, — это алхимический брак с Востоком.

— Честное слово, — сказал Сердюк, — вчера вечером как раз об этом…

— Именно с Востоком, — перебил Кавабата, — а не с Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та же пустота, что и в глубине японской. И именно из этой пустоты и возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье».

В итоге этой интеллектуальной пьянки Кавабата посвящает Сердюка в самураи. Ну а через несколько минут заявляет, что придётся совершить совместное харакири.

Надо сказать, что Сердюк всё же не настолько проникся самурайским духом, чтобы согласиться на это без всякой внутренней борьбы.

«В его голове шевелились вялые мысли о том, что надо бы оттолкнуть Кавабату, выбежать в коридор и… Но там запертая дверь, и еще этот Гриша с дубинкой. И еще, говорят, есть какой-то Семен на втором этаже. В принципе можно было бы позвонить в милицию, но тут этот Кавабата с мечом… Да и не поедет милиция в такое время. Но самым неприятным было вот что — любой из этих способов поведения предполагал, что настанет такая секунда, когда на лице Кавабаты проступит удивление, которое сменится затем презрительной гримасой. А в сегодняшнем вечере все-таки было что-то такое, чего не хотелось предавать, и Сердюк даже знал что — ту секунду, когда они, привязав лошадей к веткам дерева, читали друг другу стихи. И хоть, если вдуматься, ни лошадей, ни стихов на самом деле не было, все же эта секунда была настоящей, и ветер, прилетавший с юга и обещавший скорое лето, и звезды на небе — все это тоже было, без всяких сомнений, настоящим, то есть таким, каким и должно быть. А вот тот мир, который ждал за отпираемой в восемь утра дверью…

В мыслях Сердюка возникла короткая пауза, и он сразу же стал слышать тихие звуки, прилетавшие со всех сторон. У сидящего с закрытыми глазами возле факса Кавабаты тихо урчало в животе, и Сердюк подумал, что тот уж точно совершит всю процедуру с легкостью и блеском. А ведь мир, который предстояло покинуть японцу — если понимать под этим словом все то, что человек мог почувствовать и испытать в жизни, — уж точно был намного привлекательнее, чем вонючие московские улицы, которые под пение Филиппа Киркорова наплывали на Сердюка каждое утро. (…)

Сердюк думал еще несколько секунд.

— Да катись оно всё, — решительно сказал он. — Давай меч».

Но далее этот уютный мир, с привлекательной смертью в благородном обществе, предательски бледнеет, изнашивается, рвётся, оборачивается подлостью и кошмаром.

Японец не спешит оказать русскому «последнюю услугу» — отрубить голову после того, как он взрезал себе живот. Пока Сердюк корчится от боли, его гуру начинает с кем-то говорить по телефону, сыпля русским матом. Из разговора понятно, что речь идёт о продаже автомобиля, что у мнимого Кавабаты ещё есть земные дела, что неспроста он похож на «человека, приехавшего из Ростова — на-Дону — причем мелькали даже догадки, зачем именно, и догадки эти были мрачны».

Впрочем, Сердюк же отметил ещё несколькими часами ранее (когда ходили с Кавабатой в ночной ларёк за добавкой: «…несмотря на сходство Кавабаты с приезжим из Ростова — а точнее, именно благодаря этому сходству и особенно тому, что он не особенно походил на японца лицом, — сразу делалось ясно, что это чистокровный японец, вышедший на минуту из своего офиса в московский сумрак».

Кто знает, каковы на самом деле «чистокровные японцы», в какой момент они оставят доверчивого туземца корчиться на полу, истекая кровью.

«А теперь Сердюк (да и никакой на самом деле не Сердюк) плыл в бескачественной пустоте и чувствовал, что приближается к чему-то огромному, излучающему нестерпимый жар. Самым ужасным было то, что это огромное и пышущее огнем приближалось к нему со спины, и никакой возможности увидеть, что же это такое на самом деле, не было. Ощущение было невыносимым, и Сердюк стал лихорадочно искать ту точку, где остался весь знакомый ему мир. Каким-то чудом это удалось, и в его голове колоколом ударил голос Кавабаты:

— На островах сначала не поверили, что вы справитесь. Но я это знал. А теперь позвольте оказать вам последнюю услугу. Ос-с — с!»

Можно предположить, что эти слова были последней слуховой галлюцинацией умирающего, а на самом деле «приезжий из Ростова», у которого всё не получается выгодно продать свою иномарку б/у, давно покинул помещение.

Алхимические браки не задались.

Метки: . Закладка Постоянная ссылка.

Комментарии запрещены.